Черчилль: один прибор, два показания

— Зарабатывал. В прямом смысле — деньгами. И это не фигура речи и не ирония: если взять его молодость, самое точное описание того, чем он занимался, — производственный цикл. Он ехал туда, где стреляют, потому что оттуда делаются репортажи, из репортажей выходят книги, из книг — гонорары, а на гонорары покупалось место в парламенте, где не платили ни копейки. Никакого «талант пробился сам» там нет.

— Не буквально, взяток он не давал. Депутатам палаты общин тогда не платили вообще — жалованье в 400 фунтов ввели только в 1911 году. То есть в парламент шли либо люди с состоянием, либо те, кто умел зарабатывать вне его. Состояния у него не было. Капиталом стало собственное имя, и он собирал этот капитал руками, очень методично.

— Отец в 1893 году написал ему письмо, которое хочется не цитировать. Сын, которому было 18, сдал экзамены только на кавалерийский класс Сандхёрста — это худший результат из возможных, — и лорд Рэндольф разобрал ему его результаты как приговор. И предсказал, что тот станет просто светским ничтожеством, одним из сотен провалившихся выпускников закрытых школ.

— Не смог. Отец умер через полтора года. Доказывать пришлось всем остальным вместо одного человека — и, по-моему, это и есть разгадка того, откуда у него взялось столько энергии на такую ерунду, как чужое внимание.

— Смотри, что в бумаге написано на самом деле. Жалованье младшего офицера 4-го гусарского полка — около 300 фунтов в год. Мать давала ещё около 400. И он считал, что ему всё равно не хватает примерно 500, чтобы жить как остальные офицеры полка, — там были лошади, поло, полковые расходы. А в октябре 1899 года Morning Post подписала с ним контракт военного корреспондента на 250 фунтов в месяц плюс все расходы.

— Один месяц журналистики стоил примерно как 10 месяцев службы. В части источников это называют высшей ставкой военного корреспондента того времени — вот так и надо говорить, «того времени»; фраза «самый высокооплачиваемый в истории», которая гуляет по интернету, ничем не подтверждается.

— Он поехал на войну как на работу. Это разные вещи, и в этом всё дело. А дальше начинается то, чего никакой расчёт не объясняет. 15 ноября 1899 года бронепоезд, в котором он ехал под Эсткортом гражданским корреспондентом, попал в засаду буров. Он не имел никакого права командовать — он был человек с блокнотом. Он под огнём руководил расчисткой путей, отправил паровоз с ранеными и вернулся пешком. Там его и взяли.

— Как военнопленного. Буры рассуждали ровно так: раз ты вывел паровоз, ты комбатант, а не наблюдатель. И вот тут — самая показательная деталь всей его молодости. 11 декабря, вечером, перед тем как перелезть через тюремную стену, он садится и пишет письмо секретарю по делам войны Луису де Соузе, датированное десятым числом.

— Официальное письмо. Что он не считает, будто их правительство имеет право удерживать его как военнопленного, и потому принял решение бежать. С благодарностью за корректное обращение, с обещанием сказать об этом публично, вернувшись к своим, и с подписью «Ваш покорнейший слуга». Письмо остаётся лежать на столе.

— Затем, что письмо останется. Он пишет не тюремщику. Он пишет в архив. Человек 25 лет от роду, в чужой тюрьме, уже понимает, что через полгода будет книга, и заранее кладёт в неё нужную сцену.

— Держи это чувство при себе до конца разговора, оно ещё пригодится. Бежал он 12 декабря 1899 года из здания State Model Schools в Претории. Один. По его собственному счёту, при нём было 75 фунтов и 4 плитки шоколада; карта, компас и мясные пастилки остались у товарищей, которые не пошли.

— К португальской границе, в Лоренсу-Маркиш. Около 300 миль — тут надо оговориться, точной цифры нет, источники дают близкие, но разные оценки маршрута. Прятался в товарных вагонах, несколько суток сидел в угольной шахте у британского управляющего Джона Говарда в Витбанке. За него была объявлена награда — 25 фунтов, мёртвым или живым. К своим он вышел 21 декабря.

— А зря. Расчёт и риск отлично уживаются, и это, если хочешь, главный урок его биографии. Пули были настоящие, награда была настоящая — и при этом 23 декабря он сходит на берег в Дурбане, толпа поднимает его на плечи и несёт к ратуше, и он говорит с крыльца. Что именно он там сказал, я тебе не воспроизведу: ходящая по сети цитата из этой речи в проверенном виде мне не попалась.

— Вся империя. Это была одна из немногих хороших новостей на фоне череды проигранных сражений. А дальше он продал одну и ту же историю трижды. Сначала депешами в газету. Потом собрал эти же депеши в две книги, обе 1900 года. Потом поехал рассказывать её с кафедры за деньги — британские выступления давали до 275 фунтов за вечер, американская часть тура принесла около 1600 фунтов.

— По его собственным словам, к весне 1901-го у него в банке было около 10 000 фунтов. Тут важно, что это его цифра и это общее накопленное, а не выручка одного тура. Но порядок понятен.

— По абсолютно той же. Сам создаёт событие, сам единственный свидетель, сам пишет текст, сам его продаёт — и трижды. Разница только в том, что вместо камеры телеграфная депеша, а вместо просмотров тираж. И заметь, к чему это приводит: в июле 1899 года он проиграл довыборы в Олдеме, набрав 11 477 голосов и заняв третье место. В октябре 1900 года взял то же место с перевесом в 222 голоса.

— Плен и побег. Он сам это признал: судя по цифрам, писал он, его внесла в парламент исключительно личная популярность после Южной Африки. И сразу после избрания уехал в лекционный тур — потому что жить в парламенте было не на что.

— Вот на этот вопрос честного ответа нет, и я не буду делать вид, что он есть. Оба объяснения покрывают его поступки целиком, без остатка. Он вернулся пешком под огонь к бронепоезду — это отвага или сюжет для завтрашней депеши? Он бежал один — решительность или бросок за первенством в истории, которую он собирался рассказывать? Хэлдейн, сидевший с ним в той же тюрьме, до самой своей смерти в 1950 году настаивал, что уговор был бежать вместе и позже, а Черчилль ушёл сам.

— Не знаю. И никто не знает. Оба были заинтересованными свидетелями, у обоих была одна и та же ночь, и каждый сделал из неё свою историю. Есть, кстати, ещё одна деталь того же сорта: Иэн Гамильтон много позже утверждал, что представлял Черчилля к Кресту Виктории за бой у Даймонд-Хилл, а Робертс с Китченером отказали — тот, мол, всего лишь корреспондент. Наградного дела с этим представлением нет. Есть воспоминание генерала.

— Тоже рассказ. Вот с этого места и начинается настоящая биография — там, где перестают сходиться две версии.