Мозг, который отменяет всё, что ты с ним делаешь

— С этим — ничего. Ты, скорее всего, правда чувствуешь. Меня в твоей фразе смущает совсем другое слово.

— «15 миллиардов». Откуда ты его взял?

— Везде — это не источник. Я под эту цифру искал опору и не нашёл ни одной: «биохакинг» вообще не рыночная категория, её никто не считает как отрасль. Что действительно считали — рынок добавок «для здоровья мозга»: порядка 3 млрд долларов мировых продаж в 2016 году, с прогнозом до 5,8 млрд к 2023-му. Всё остальное — прогнозы фирм, которые зарабатывают продажей прогнозов. Я начинаю с этого не чтобы поймать тебя на ерунде. Я начинаю с этого, потому что дальше ты услышишь от меня штук 50 чисел, и я хочу, чтобы ты с каждым из них поступал ровно так же, как я сейчас поступил с твоим.

— Не с идеей. С направлением. Скажи, как для тебя выглядит улучшенный мозг — физически, если представить?

— Вот. И ровно так же говорит вся индустрия: нарасти, прокачай, добавь. А теперь смотри, что делал твой собственный мозг, когда становился лучше. Плотность синапсов в коре человека доходит до максимума примерно в 1–2 года и превышает взрослый уровень процентов на 50. Дальше — вниз. Всё развитие после 2 лет — это управляемое уничтожение лишнего.

— Плотнее. Не проще, не недостроенный — плотнее. А в лобной коре по числу дендритных шипиков детские значения превышают взрослые в 2–3 раза. Мозг младенца — это не черновик взрослого. Это перегруженная система, которая ещё не решила, что в ней лишнее.

— Померили руками. Питер Хаттенлохер, детский невролог из Чикаго, в конце 1970-х брал посмертную кору человека, снимал электронные микрофотографии и считал синапсы по одному. Штука за штукой. Никакой красивой техники — счёт. И получилось, что развитие мозга идёт вниз, а не вверх.

— Он и не знает. Он строит заведомо избыточную сеть и потом смотрит, что работает. Представь, что ты не проектируешь дорожную сеть города, а сначала заливаешь весь город асфальтом — сплошным полем, откуда угодно куда угодно, — и только потом смотришь, где реально ездят машины, а всё остальное разбираешь обратно на щебень. Скорость на итоговых магистралях берётся не из того, что асфальта много. Она берётся из того, что убрали всё, что уводило не туда.

— Буквально. И это самая неуютная часть истории. Синапсы уничтожают не нейроны. Их уничтожает иммунная система мозга. Белки системы комплемента, C1q и C3, садятся на слабо работающий синапс как метка. А микроглия — это резидентные макрофаги внутри черепа — по этой метке находит помеченное и физически его поглощает.

— Ровно то же самое. Мозг метит собственные связи тем же способом, каким организм метит бактерию перед тем, как её съесть. Развитие мозга буквально устроено как контролируемое воспаление.

— По активности. Когда посмотрели, что именно микроглия успела проглотить, в поглощённых пресинаптических окончаниях не находили митохондрий — признак того, что окончание почти не работало. Правило не «убрать случайное». Правило — «убрать неиспользуемое». И уборщик там не один: астроциты делают то же самое своими путями, и во взрослом мозге они продолжают есть синапсы постоянно. Прунинг — это не эпизод детства, который закончился. Это фон.

— В самой известной работе на эту тему — 307 детей и подростков, их сканировали годами — у группы с самым высоким интеллектом, 121–149 по тестам, кора в раннем детстве была именно тоньше остальных.

— То есть вопрос был неправильный. Значение имела не толщина, а траектория: у них кора утолщалась дольше и агрессивнее, примерно до 11 лет, а потом истончалась быстрее всех. К поздней юности толщина у всех групп сходилась. Разница была в темпе, а не в размере.

— И ты прав, что насторожился. Дальше идёт часть, которую в пересказах отрезают. Эту находку до сих пор не удалось надёжно повторить. Возраст, на который приходятся пики толщины, — это же возраст, в котором дети сильнее всего шевелятся в томографе, а движение систематически съедает толщину коры на реконструкции. Когда в 2016 году похожую выборку прогнали через три уровня строгости контроля качества снимков, при самом строгом квадратичные траектории толщины в 5–22 года просто переставали обнаруживаться.

— Она влиятельная. Это не одно и то же, и вот с этим различием тебе придётся жить весь остальной разговор — оно будет всплывать в каждой второй теме.

— Нет. И это то место, где вся история про «меньше связей — острее мозг» перестаёт быть лозунгом. Есть вариант гена комплемента, который поднимает экспрессию C4A, и он связан с повышенным риском шизофрении. Предполагаемый механизм — как раз избыточный прунинг в подростковом возрасте.

— Тот же самый. Разница в громкости. И это гипотеза, вокруг которой поле работает, а не доказанная у человека причина, — но она достаточно серьёзная, чтобы закрыть разговор о «чистить побольше». Это не шкала, где выше значит лучше. Это настройка, у которой обе стороны от оптимума — болезнь, а где оптимум, мы не знаем.

— Существует антитело, которое его блокирует. Гуманизированное антитело к C1q, то есть выключатель метки «съесть этот синапс». Разрабатывается как лекарство — при синдроме Гийена — Барре в опорном испытании третьей фазы доза 30 мг на килограмм дала значимое улучшение по шкале инвалидизации к восьмой неделе.

— В обратную. А ускоряющего нет и, боюсь, не будет. Чтобы ускорить, надо знать, какие именно связи лишние у тебя. Твой собственный мозг выяснял это перебором — и не за пару лет: элиминация в лобной коре продолжается всё третье десятилетие жизни и выходит на плато только ближе к 30. Перебор длиной в четверть века нельзя расфасовать по капсулам. Продать можно только добавление — потому что вычитание требует критерия, которого нет ни у одной таблетки.