Язык формирует мышление — но как именно

— И то и другое, и в этом самое интересное. У Боаса в 1911 году было ровно 4 корня. Четыре. Aput — снег на земле, qana — падающий, piqsirpoq — метель, qimuqsuq — сугроб. И он не делал из этого вообще никакого вывода про мышление. Он приводил их зеркально к английскому, где для одной и той же воды есть отдельные корни: water, ice, steam, rain. Мысль была не про эскимосов. Мысль была про то, что любой язык где-то дробит, а где-то склеивает.

— Число выросло само, без всякого исследования. Уорф в 1940 году в популярной статье уже пишет, что всеобъемлющее слово «снег» эскимосу почти немыслимо — числа он, кстати, не называет. Дальше пересказчики. И в 1984 году неподписанная редакционная статья The New York Times роняет между делом: 100 слов. Ни ссылки, ни имени, ни автора. Через 2 года Лора Мартин разматывает эту цепочку по публикациям и обнаруживает, что первоисточник за всё время не открыл никто. Ни один человек.

— Джеффри Пуллум в 1991 году назвал это вокабулярным надувательством. И на этом обычно рассказ заканчивается, все довольны, миф разоблачён, можно расходиться. Но подожди расходиться. Дальше начинается неудобное.

— По счёту Боас скорее прав. Вудбери насчитал около 15 лексем для снега в центральноаляскинском юпик. Крупник в 2010-е — порядка 40 терминов в центральносибирском юпик и не меньше 53 в нунавикском инуктитуте. И это ещё не считая терминологии для морского льда, которая там богаче.

— Наполовину. Развенчали не счёт — развенчали вывод. Потому что из 53 слов ничего не следует про устройство ума. У русского лыжника есть наст, крупа, целина, подлип — и это говорит про его выходные, а не про его голову. Богатый словарь — это про род занятий. Всегда.

— Обе и надо выбить, потому что они опираются на один и тот же испорченный пример и обе проигрывают одному и тому же типу данных. Людям, у которых слова отняли, а мысль осталась.

— Варли с коллегами в 2005 году описала троих мужчин с тяжелейшей аграмматической афазией после инсульта в левом полушарии. Настолько тяжёлой, что они не могли сказать, чем отличается «лев съел охотника» от «охотника съел лев». Одни и те же слова, разный порядок — и разницы для них нет ни на слух, ни на письме.

— А теперь им дают выражение со скобками и вложенными операциями. И они его раскрывают. Это ровно та же структурная операция: что-то вложено во что-то, и от порядка зависит смысл. В языке недоступна. В числах работает. Так где тут тюрьма?

— Правильное возражение, и его проверяли на тех, у кого не осталось. Это самое интересное. Смотри: пираха, амазонский народ, у которого нет слов для точных количеств — вообще, вплоть до того, что нет слова «один». Им дают задачу «выложи столько же». Пока предметы на виду, они справляются практически без ошибок, любые количества. Начинают ошибаться ровно тогда, когда количество надо удержать в памяти или перевернуть ряд.

— Держи паузу, сейчас будет главное. В той же работе взяли американцев и дали им ту же задачу — только попросили одновременно про себя повторять цифры. И американцы начали ошибаться ровно как пираха. Слов у них никто не отнимал. Просто занял канал.

— Есть. Просто в этот момент они заняты.

— Вопрос поставлен не туда. Мы спрашиваем «что человек вообще способен подумать» — а надо спрашивать «что ему подумать дёшево». Это не про потолок, это про трение. Представь, что ты переезжаешь и таскаешь вещи в охапке. Физически ты можешь унести всё — просто за десять ходок, роняя мелочь на лестнице и не помня, где что лежит. А потом кто-то даёт тебе коробки с подписями.

— И ничего не запрещает нести. Она снижает цену. Вот это и есть слово: без него груз не исчезает, он просто дорожает — медленнее, с потерями, и другому целиком не передаётся.

— Наоборот, только теперь и проверяемое. Цену можно измерить. В миллисекундах, а не в судьбах. И вот с этого места начинается всё интересное.